阅读文章

俄语文化 · 精选文章

从节日习俗、历史故事到生活场景,让你在阅读中感受俄语世界的真实氛围。文章同时提供俄文正文与中文讲解,更适合系统学习与精读。

《大师与玛格丽特》第四章(1) 封面

《大师与玛格丽特》第四章(1)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Утихли истерические женские крики, отсверлили свистки милиции, две санитарные машины увезли: одна – обезглавленное тело и отрезанную голову в морг, другая – раненную осколками стекла красавицу вожатую, дворники в белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи, а Иван Николаевич как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на ней. Несколько раз он пытался подняться, но ноги его не слушались – с Бездомным приключилось что-то вроде паралича. Поэт бросился бежать к турникету, как только услыхал первый вопль, и видел, как голова подскакивала на мостовой. От этого он до того обезумел, что, упавши на скамью, укусил себя за руку до крови. Про сумасшедшего немца он, конечно, забыл и старался понять только одно, как это может быть, что вот только что он говорил с Берлиозом, а через минуту – голова… Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее, что-то восклицая, но Иван Николаевич их слов не воспринимал. Однако неожиданно возле него столкнулись две женщины, и одна из них, востроносая и простоволосая, закричала над самым ухом поэта другой женщине так: – Аннушка, наша Аннушка! С садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее подсолнечного масла, да литровку-то о вертушку и разбей! Всю юбку изгадила… Уж она ругалась, ругалась! А он-то, бедный, стало быть, поскользнулся да и поехал на рельсы… Из всего выкрикнутого женщиной в расстроенный мозг Ивана Николевича вцепилось одно слово: «Аннушка»… – Аннушка… Аннушка?.. – забормотал поэт, тревожно озираясь, – позвольте, позвольте… К слову «Аннушка» привязались слова «подсолнечное масло», а затем почему-то «Понтий Пилат». Пилата поэт отринул и стал вязать цепочку, начиная со слова «Аннушка». И цепочка эта связалась очень быстро и тотчас привела к сумасшедшему профессору. Виноват! Да ведь он же сказал, что заседание не состоится, потому что Аннушка разлила масло. И, будьте любезны, оно не состоится! Этого мало: он прямо сказал, что Берлиозу отрежет голову женщина?! Да, да, да! Ведь вожатая была женщина?! Что же это такое? А? Не оставалось даже зерна сомнения в том, что таинственный консультант точно знал заранее всю картину ужасной смерти Берлиоза. Тут две мысли пронизали мозг поэта. Первая: «Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!», и вторая: «Уж не подстроил ли он это сам?!? Но, позвольте спросить, каким образом?! – Э, нет! Это мы узнаем! Сделав над собой великое усилие, Иван Николаевич поднялся со скамьи и бросился назад, туда, где разговаривал с профессором. И оказалось, что тот, к счастью, еще не ушел. На Бронной уже зажглись фонари, а над Патриаршими светила золотая луна, и в лунном, всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу. Отставной втируша-регент сидел на том самом месте, где сидел еще недавно сам Иван Николаевич. Теперь регент нацепил себе на нос явно не нужное пенсне, в котором одного стекла вовсе не было, а другое треснуло. От этого клетчатый гражданин стал еще гаже, чем был тогда, когда указывал Берлиозу путь на рельсы. С холодеющим сердцем Иван приблизился к профессору и, взглянув ему в лицо, убедился в том, что никаких признаков сумасшествия нет и не было. – Сознавайтесь, кто вы такой? – глухо спросил Иван. Иностранец насупился, глянул так, как будто впервые видит поэта, и ответил неприязненно: – Не понимай… русский говорить… – Они не понимают! – ввязался со скамейки регент, хотя его никто и не просил объяснять слова иностранца. – Не притворяйтесь! – грозно сказал Иван и почувствовал холод под ложечкой, – вы только что прекрасно говорили по-русски. Вы не немец и не профессор! Вы – убийца и шпион! Документы! – яростно крикнул Иван. Загадочный профессор брезгливо скривил и без того кривой рот и пожал плечами. – Гражданин! – опять встрял мерзкий регент, – вы что же это волнуете интуриста? За это с вас строжайше спросится! – а подозрительный профессор сделал надменное лицо, повернулся и пошел от Ивана прочь. Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к регенту: – Эй, гражданин, помогите задержать преступника! Вы обязаны это сделать!

Инструменты для рисования(1) 封面

Инструменты для рисования(1)

节日 / 文化 · 难度: 入门

Я медленно провожу мягким графитовым карандашом по шероховатой поверхности бумаги, наблюдая, как на белом листе появляется четкая линия. Сейчас на моем столе лежит целый набор инструментов, и каждый из них кажется дверью в новый мир, который еще предстоит изучить. Рядом с простыми карандашами разложены акварельные кисти, пастельные мелки и пара маркеров, которые я купил вчера в небольшом магазине у дома. Рисование для меня это постоянный эксперимент, в котором я пробую разные сочетания материалов, пытаясь понять, что именно лучше всего передает мое настроение. Иногда мне хочется работать с углем, потому что он позволяет создавать глубокие тени и резкие переходы, но на следующий день я могу почувствовать, что только прозрачные слои акварели способны выразить мою мысль. Выбор правильного инструмента часто становится важной частью процесса, ведь от того, насколько удобно держать кисть в руке или как ложится краска на лист, зависит итоговый результат работы. Интересно наблюдать, как меняется характер штриха при использовании разных типов бумаги, будь то гладкий картон или плотная фактурная основа. Я еще не решил, какой стиль мне ближе и какие материалы станут моими постоянными спутниками в творчестве, однако сам процесс пробы кажется мне необычайно увлекательным занятием. Часто случается, что идея, которая казалась удачной в карандашном наброске, полностью меняется при добавлении ярких акцентных линий цветным лайнером. Эти открытия позволяют мне не ограничивать себя одним направлением и постоянно искать новые способы передачи объема и формы на плоскости. Пожалуй, в этом и заключается главная прелесть обучения, ведь каждый новый инструмент открывает неожиданные возможности для самовыражения.

《大师与玛格丽特》第三章(2) 封面

《大师与玛格丽特》第三章(2)

节日 / 文化 · 难度: 高级

План Берлиоза следует признать правильным: нужно было добежать до ближайшего телефона-автомата и сообщить в бюро иностранцев о том, что вот, мол, приезжий из-за границы консультант сидит на Патриарших прудах в состоянии явно ненормальном. Так вот, необходимо принять меры, а то получается какая-то неприятная чепуха. – Позвонить? Ну что же, позвоните, – печально согласился больной и вдруг страстно попросил: – Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надежное! И вам оно сейчас будет предъявлено. – Хорошо, хорошо, – фальшиво-ласково говорил Берлиоз и, подмигнув расстроенному поэту, которому вовсе не улыбалась мысль караулить сумасшедшего немца, устремился к тому выходу с Патриарших, что находится на углу Бронной и Ермолаевского переулка. А профессор тотчас же как будто выздоровел и посветлел. – Михаил Александрович! – крикнул он вдогонку Берлиозу. Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и отчество известны профессору также из каких-нибудь газет. А профессор прокричал, сложив руки рупором: – Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев? И опять передернуло Берлиоза. Откуда же сумасшедший знает о существовании Киевского дяди? Ведь об этом ни в каких газетах, уж наверно, ничего не сказано. Эге-ге, уж не прав ли Бездомный? А ну как документы эти липовые? Ах, до чего странный субъект. Звонить, звонить! Сейчас же звонить! Его быстро разъяснят! И, ничего не слушая более, Берлиоз побежал дальше. Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный, плотский, и в начинающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки. Михаил Александрович так и попятился, но утешил себя тем соображением, что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размышлять. – Турникет ищете, гражданин? – треснувшим тенором осведомился клетчатый тип, – сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете куда надо. С вас бы за указание на четверть литра… поправиться… бывшему регенту! – кривляясь, субъект наотмашь снял жокейский свой картузик. Берлиоз не стал слушать попрошайку и ломаку регента, подбежал к турникету и взялся за него рукой. Повернув его, он уже собирался шагнуть на рельсы, как в лицо ему брызнул красный и белый свет: загорелась в стеклянном ящике надпись «Берегись трамвая!». Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую, он внезапно осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал. Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку, переложил руку на вертушке, сделал шаг назад. И тотчас рука его скользнула и сорвалась, нога неудержимо, как по льду, поехала по булыжнику, откосом сходящему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы. Стараясь за что-нибудь ухватиться, Берлиоз упал навзничь, несильно ударившись затылком о булыжник, и успел увидеть в высоте, но справа или слева – он уже не сообразил, – позлащенную луну. Он успел повернуться на бок, бешеным движением в тот же миг подтянув ноги к животу, и, повернувшись, разглядел несущееся на него с неудержимой силой совершенно белое от ужаса лицо женщины-вагоновожатой и ее алую повязку. Берлиоз не вскрикнул, но вокруг него отчаянными женскими голосами завизжала вся улица. Вожатая рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стекла. Тут в мозгу Берлиоза кто-то отчаянно крикнул – «Неужели?..?» Еще раз, и в последний раз, мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно. Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза.

Строительство Санкт-Петербурга(1) 封面

Строительство Санкт-Петербурга(1)

节日 / 文化 · 难度: 入门

Сегодня Санкт-Петербург известен как культурная столица России, город с величественной архитектурой, прямыми проспектами и гранитными набережными. Однако триста лет назад на этом месте были лишь непроходимые болота и густые леса, отделенные от остальной страны холодными водами Финского залива. История города началась в одна тысяча семьсот третьем году, когда царь Петр Первый принял решение построить здесь крепость для защиты северных рубежей страны. Место для будущего города было выбрано стратегически на острове Заячий, где заложили первый камень Петропавловской крепости. Строительство проходило в исключительно тяжелых условиях, рабочие трудились под открытым небом, осушая болота и создавая искусственные каналы для отвода воды. После завершения крепости Петр Первый начал масштабную застройку, приглашая лучших архитекторов из Европы для создания облика города. Вскоре на берегу Невы появились первые каменные здания и Адмиралтейство, ставшее символом растущего морского могущества России. Город строился невероятными темпами, несмотря на суровый климат и необходимость завозить материалы на баржах из отдаленных регионов. К тысяча семьсот двенадцатому году Санкт-Петербург уже приобрел статус столицы, а вокруг центральной части города стали быстро возводиться жилые кварталы для дворянства. Каждое новое здание отражало европейские архитектурные традиции, сочетая в себе строгость линий и пышность декора, что кардинально отличало Петербург от старой Москвы. К середине восемнадцатого века территория города значительно расширилась, появились роскошные дворцы и соборы, которые до сих пор привлекают миллионы туристов своей красотой и историческим значением. Завершение строительства Зимнего дворца стало важным этапом, утвердившим статус Санкт-Петербурга как одной из самых красивых европейских столиц того времени.

《大师与玛格丽特》第二章(8) 封面

《大师与玛格丽特》第二章(8)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Пилат задрал голову и уткнул ее прямо в солнце. Под веками у него вспыхнул зеленый огонь, от него загорелся мозг, и над толпою полетели хриплые арамейские слова:– Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни – повешению на столбах! И эта казнь сейчас совершится на Лысой Горе! Имена преступников – Дисмас, Гестас, Вар-равван и Га-Ноцри. Вот они перед вами!Пилат указал вправо рукой, не видя никаких преступников, но зная, что они там, на месте, где им нужно быть. Толпа ответила длинным гулом как бы удивления или облегчения. Когда же он потух, Пилат продолжал:– Но казнены из них будут только трое, ибо, согласно закону и обычаю, в честь праздника пасхи одному из осужденных, по выбору Малого Синедриона и по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его презренную жизнь! Пилат выкрикивал слова и в то же время слушал, как на смену гулу идет великая тишина. Теперь ни вздоха, ни шороха не доносилось до его ушей, и даже настало мгновение, когда Пилату показалось, что все кругом вообще исчезло. Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо. Пилат еще придержал тишину, а потом начал выкрикивать:– Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу… Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал, потому что знал, что мертвый город воскреснет после произнесения имени счастливца и никакие дальнейшие слова слышны быть не могут.– Все? – беззвучно шепнул себе Пилат, – все. Имя!?И, раскатив букву «р» над молчащим городом, он прокричал:– Вар-равван! Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот и свист.Пилат повернулся и пошел по мосту назад к ступеням, не глядя ни на что, кроме разноцветных шашек настила под ногами, чтобы не оступиться. Он знал, что теперь у него за спиною на помост градом летят бронзовые монеты, финики, что в воющей толпе люди, давя друг друга, лезут на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо – как человек, который уже был в руках смерти, вырвался из этих рук! Как легионеры снимают с него веревки, невольно причиняя ему жгучую боль в вывихнутых на допросе руках, как он, морщась и охая, все же улыбается бессмысленной сумасшедшей улыбкой. Он знал, что в это же время конвой ведет к боковым ступеням троих со связанными руками, чтобы выводить их на дорогу, ведущую на запад, за город, к Лысой Горе. Лишь оказавшись за помостом, в тылу его, Пилат открыл глаза, зная, что он теперь в безопасности – осужденных он видеть уже не мог. К стону начинавшей утихать толпы примешивались теперь и были различимы пронзительные выкрики глашатаев, повторявших одни на арамейском, другие на греческом языках все то, что прокричал с помоста прокуратор. Кроме того, до слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся конский топот и труба, что-то коротко и весело прокричавшая. Этим звукам ответил сверлящий свист мальчишек с кровель домов улицы, выводящей с базара на гипподромскую площадь, и крики берегись. Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади со значком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда прокуратор, легат легиона, секретарь и конвой остановились.Кавалерийская ала, забирая все шире рыси, вылетела на площадь, чтобы пересечь ее в сторонке, минуя скопище народа, и по переулку под каменной стеной, по которой стлался виноград, кратчайшей дорогой проскакать к Лысой Горе. Летящий рысью маленький, как мальчик, темный, как мулат, командир алы – сириец, равняясь с Пилатом, что-то тонко выкрикнул и выхватил из ножен меч. Злая вороная взмокшая лошадь шарахнулась, поднялась на дыбы. Вбросив меч в ножны, командир ударил плетью лошадь по шее, выровнял ее и поскакал в переулок, переходя в галоп. За ним по три в ряд полетели всадники в туче пыли, запрыгали кончики легких бамбуковых пик, мимо прокуратора понеслись казавшиеся особо смуглыми под белыми тюрбанами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами. Поднимая до неба пыль, ала ворвалась в переулок, и мимо Пилата последним проскакал солдат с пылающей на солнце трубою за спиной.Закрываясь от пыли рукой и недовольно морща лицо, Пилат двинулся дальше, устремляясь к воротам дворцового сада, а за ним двинулся легат, секретарь и конвой. Было около десяти часов утра.

从“捣蛋鬼”到艺术家——俄罗斯风景画家库茵芝 封面

从“捣蛋鬼”到艺术家——俄罗斯风景画家库茵芝

节日 / 文化 · 难度: 入门

Кажется, Архип Иванович Куинджи (1842? – 1910) стал великим художником вопреки всему. Мальчик из бедной греческой семьи сапожника пас гусей, неважно учился (говорят, он до старости писал с ошибками), зато очень любил рисовать. Рисовал он не только на бумаге, но и на заборах и стенах. Дарование «вандала» заметили и посоветовали парнишке поехать в Феодосию к прославленному Ивану Айвазовскому. Но тот не стал учить Архипа. По официальной версии, отговорился недостатком времени, по легенде – посоветовал покрасить ему забор. Как бы то ни было, будущий классик русской живописи не отчаялся – стал работать ретушером у фотографа, а параллельно штурмовал Академию художеств. В итоге с третьей попытки ему удалось стать вольнослушателем. Уже в этот период главным для него стал пейзаж. Появляются первые шедевры – «Осенняя распутица», «Забытая деревня», «Чумацкий тракт в Мариуполе», «На острове Валааме». В 1878-м он переживает первый международный триумф – его картины, показанные на Всемирной выставке в Париже, восхитили и зрителей, и критиков.

《大师与玛格丽特》第二章(7) 封面

《大师与玛格丽特》第二章(7)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Ранним утром в лесу царит особенная тишина, на траве лежит серебристая роса, а между деревьями пробиваются тонкие лучи солнца. Я шёл по узкой тропинке и слушал пение птиц, которое разносилось по всему лесу. Воздух был свежий, с ароматом сосны и мокрой земли, он сразу наполнил лёгкие и снял сонливость. В такие моменты чувствуешь единство с природой и забываешь о городской суете. Я остановился у небольшого ручья, вода в нём была прозрачная и холодная. Камни на дне ручья были гладкими, обточенными течением за долгие годы. Я опустил ладонь в воду и ощутил её бодрящую прохладу. Ручей тихо журчал, перепрыгивая через камни, и этот звук казался самой спокойной музыкой на свете. Вдали я заметил маленькую белую бабочку, она плавно летала над цветами, останавливаясь на каждом из них. Я не спешил двигаться, чтобы не спугнуть её, и долго наблюдал за её лёгкими движениями. Каждый цветок дарил ей нектар, а лес дарил защиту и тепло. Эта простая картина показала мне, как гармонично устроена природа. Постепенно солнце поднялось выше, роса начала таять, и капли воды скатывались с листьев на землю. Я нашёл большой сухой пень, сел на него и достал термос с горячим чаем. Пока я пил чай, вокруг продолжали звучать лесные голоса: шелест листьев, стук дятла, шорох мелких зверьков в кустах. Когда пришло время возвращаться домой, я оглянулся на лес. Мне было немного жаль расставаться с этой спокойной атмосферой. Но я знал, что память об этой прогулке останется со мной надолго. Такие выходные на природе дают силы, чтобы снова вернуться к делам и заботам.

Как жили люди в древнем Новгороде 封面

Как жили люди в древнем Новгороде

节日 / 文化 · 难度: 高级

Сегодня современный Великий Новгород встречает туристов уютными кафе и асфальтированными улицами, но всего несколько веков назад на этом же месте шумел совершенно иной, полный контрастов мир. Древний Новгород был крупным торговым узлом, где жизнь подчинялась суровым законам климата, торговли и вечевой демократии. В ранние годы становления города новгородцы селились вдоль берегов реки Волхов, строя деревянные дома, которые часто страдали от пожаров. Архитектура тех лет зависела от доступности леса, поэтому дерево оставалось основным материалом для всего, от крепостных стен до обычных жилых изб. Постепенно город превращался в мощную республику, где торговля с Ганзейским союзом определяла уровень достатка жителей. Купцы привозили из Европы ткани, пряности и вино, меняя их на пушнину, воск и мед. Сначала торговые ряды располагались на Торговой стороне, куда товары доставляли на больших ладьях прямо по воде. По мере роста города новгородцы начали укладывать на улицах деревянные настилы, так как весенняя распутица превращала землю в непроходимое болото. Эти мостовые обновляли каждые двадцать или тридцать лет, наслаивая новые бревна поверх старых. Археологи до сих пор находят в этих слоях берестяные грамоты, которые рассказывают о простых повседневных делах, торговых сделках и даже ссорах обычных горожан. Зимой, когда жизнь в городе замирала, люди собирались в своих избах у печи, слушая рассказы старцев о былых походах или готовясь к новым весенним торгам. В это время в домах пахло сушеными травами и дымом от печи‑каменки, которая обогревала всё помещение. Женщины занимались ткачеством и вышиванием, создавая узоры, которые позже становились оберегами для их близких. Эти будничные хлопоты объединяли людей, создавая ту неповторимую атмосферу новгородского быта, которая до сих пор ощущается в тихих переулках современного города при взгляде на древние стены Софийского собора. С приходом весны жизнь в Новгороде вновь наполнялась шумом и движением. Как только лед на Волхове начинал таять, в порт прибывали первые торговые суда из далеких стран. Горожане выходили на набережные, чтобы встретить купцов и первыми узнать новости о делах в других землях. В это время открывалось вече, где свободные новгородцы обсуждали важные государственные вопросы и решали споры между боярскими родами. Каждый житель имел право голоса, и площадь перед Софийским собором превращалась в место ожесточенных дискуссий, которые иногда заканчивались лишь к вечеру. После принятия решений на вече ремесленники открывали свои мастерские. Кузнецы ковали прочные подковы и замки, а гончары обжигали посуду, украшенную сложными орнаментами. В летние месяцы жизнь была особенно интенсивной, так как нужно было успеть заготовить запасы на долгую зиму и выгодно обменять товары до наступления холодов. По вечерам жители собирались на берегах реки, чтобы отдохнуть после тяжелого труда и посмотреть на уходящие вдаль ладьи. Историческое значение древнего Новгорода трудно переоценить, ведь именно здесь закладывались основы ранней демократии и развивалась уникальная городская культура. Берестяные грамоты и архитектурные памятники до сих пор служат молчаливыми свидетелями той эпохи, напоминая нам о предприимчивости и свободолюбии наших предков. Глядя сегодня на массивные стены древнего Кремля, мы можем представить, как столетия назад здесь кипела жизнь, формируя облик средневековой Руси. Сейчас каждый камень на этих улицах хранит память о людях, которые строили этот город своим упорством и ежедневным трудом. Вечером, когда солнце медленно опускается за горизонт, отблески света на куполах соборов создают ощущение связи времен. Это не просто прошлое, а фундамент, на котором строится современное понимание нашей истории.

乌克兰学校删除俄语和俄罗斯文学 封面

乌克兰学校删除俄语和俄罗斯文学

节日 / 文化 · 难度: 入门

На Украине исключили из школьной программы русский язык и литературу Минобразования Украины исключило из школьной программы русский язык и литературу МОСКВА, 16 авг — РИА Новости. Министерство образования Украины исключило русский язык и литературу из школьной программы. "Из перечня рекомендуемых для использования в образовательном процессе изъяты программы "Литература (русская и зарубежная)", "Русский язык для общеобразовательных учебных заведений с обучением на русском языке" для 5-9 классов, программы по русскому языку для общеобразовательных учебных заведений с обучением на украинском языке/с обучением на русском языке для 10-11 классов, "Русский язык и литература (интегрированный курс)", — говорится в публикации на сайте ведомства. Уточняется, что из программы уберут произведения русских и белорусских писателей. Вместо них добавят работы зарубежных авторов "в соответствии с литературным процессом и с учетом возрастных особенностей учащихся". При этом школьники смогут ознакомиться с книгами таких писателей, как Николай Гоголь и Михаил Булгаков, поскольку их жизнь и творчество "были тесно связаны с Украиной". Кроме того, министерство внесло изменения и в программы по истории. Среди прочего СССР охарактеризовали как "государство имперского типа". Также отдельным блоком будут изучать события, начиная с 2014 года, а в содержании учебной программы предмета "Защита Украины" усилили военно-патриотическую составляющую. В последние годы на Украине массово запрещают использование русского языка. Власти закрепляют это на законодательном уровне. Ранее министр просвещения России Сергей Кравцов заявлял, что киевские власти использовали школьников и разжигали межнациональную рознь. По его словам, анализ украинских школьных учебников показал абсолютное искажение фактов и насаждение русофобии. По словам министра иностранных дел России Сергея Лаврова, киевские власти на протяжении многих лет проводили курс на агрессивную дерусификацию и принудительную ассимиляцию. Он отмечал, что Москва хочет видеть Украину дружественной, без запрета на русский язык и русскую культуру.

《大师与玛格丽特》第二章(6) 封面

《大师与玛格丽特》第二章(6)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление. Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением. – Признаюсь, этот ответ меня удивил, – мягко заговорил прокуратор, – боюсь, нет ли здесь недоразумения. Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована. В самом деле: преступления Вар‑раввана и Га‑Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар‑равван гораздо опаснее, нежели Га‑Ноцри. В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га‑Ноцри. Итак? Каифа прямо в глаза посмотрел Пилату и сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар‑раввана. – Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.– И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Вар‑раввана, – тихо сказал Каифа. Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га‑Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего‑то не договорил с осужденным, а может быть, чего‑то не дослушал. Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая‑то короткая другая мысль: «Бессмертие… пришло бессмертие…?» Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке. – Хорошо, – сказал Пилат, – да будет так. Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого всего какая‑то багровая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда‑то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия. – Тесно мне, – вымолвил Пилат, – тесно мне! Он холодною влажною рукою рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок. – Сегодня душно, где‑то идет гроза, – отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц нисан в этом году!» – Нет, – сказал Пилат, – это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа, – и, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: – Побереги себя, первосвященник. Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление. – Что слышу я, прокуратор? – гордо и спокойно ответил Каифа, – ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что‑нибудь сказать. Не услышал бы нас кто‑нибудь, игемон? Пилат мертвыми глазами посмотрел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыбку. – Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что и мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его… из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого, первосвященник? Да… если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, – и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, – это я тебе говорю – Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье! – Знаю, знаю! – бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: – Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата! – О нет! – воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось все легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было подбирать слова. – Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из‑за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, первосвященник. Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного Вар‑раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью! Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил: – Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? – И тут Каифа грозно поднял руку: – Прислушайся, прокуратор!

Музыкальные инструменты в оркестре 封面

Музыкальные инструменты в оркестре

节日 / 文化 · 难度: 入门

В большом концертном зале музыканты готовятся к выступлению. Скрипки издают тонкий и высокий звук, а большие контрабасы гудят низко и громко. Дирижёр поднимает свою палочку, и в зале становится совсем тихо. Это начало работы большого оркестра. Главная задача оркестра - сделать так, чтобы разные инструменты звучали как одно целое. Скрипки играют очень быстро, а трубы звучат ярко и мощно. Если каждый музыкант будет играть только для себя, получится шум. Для решения этой задачи оркестр всегда работает с дирижёром.Он стоит перед музыкантами и показывает темп своими руками. Скрипки сидят в первом ряду, потому что их звук не очень громкий. Медные инструменты, такие как трубы и тромбоны, сидят сзади, так как они звучат очень сильно. Это помогает создать хороший баланс звука. Каждый музыкант смотрит в свои ноты. Это специальные листы с записями для каждого инструмента. Музыкант видит, когда ему нужно играть, а когда лучше молчать. Он внимательно слушает своих соседей по группе. Если звучит нежная флейта, скрипки играют очень тихо.Когда вступает весь оркестр, звук становится мощным и красивым. Дирижёр жестом просит всех играть тише или громче. Так создаётся прекрасная музыка без хаоса. Каждые десять минут оркестр делает короткую паузу. Музыканты проверяют свои смычки и поправляют стулья. В конце репетиции все играют одну долгую и красивую мелодию вместе. Это очень важный момент для всех людей в зале. Музыка заканчивается, и дирижёр опускает руки. В концертном зале становится совсем тихо. Затем музыканты убирают скрипки в чехлы и уходят со сцены.Они придут завтра утром, чтобы снова играть вместе и радовать слушателей своим искусством. Иногда на репетиции возникает важная проблема. Инструменты звучат неровно из‑за разной температуры воздуха в большом зале. Деревянные флейты и кларнеты быстро реагируют на тепло или холод. Из‑за этого строй инструментов меняется, и они начинают звучать фальшиво. Для решения этой проблемы оркестр использует гобой. Гобой издаёт чистый звук, который называется нота ля. Все музыканты слушают этот звук и настраивают свои инструменты под него.

《大师与玛格丽特》第二章(5) 封面

《大师与玛格丽特》第二章(5)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: «Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!» Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: – Преступник! Преступник! Преступник! А затем, понизив голос, он спросил: – Иешуа Га‑Ноцри, веришь ли ты в каких‑нибудь богов? – Бог один, – ответил Иешуа, – в него я верю. – Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, – тут голос Пилата сел, – это не поможет. Жены нет? – почему‑то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит.– Нет, я один. – Ненавистный город, – вдруг почему‑то пробормотал прокуратор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, – если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше. – А ты бы меня отпустил, игемон, – неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, – я вижу, что меня хотят убить. Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал: – Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем‑нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись. – Игемон… – Молчать! – вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. – Ко мне! – крикнул Пилат. И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га‑Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом. Через минуту перед прокуратором стоял Марк Крысобой. Ему прокуратор приказал сдать преступника начальнику тайной службы и при этом передать ему распоряжение прокуратора о том, чтобы Иешуа Га‑Ноцри был отделен от других осужденных, а также о том, чтобы команде тайной службы было под страхом тяжкой кары запрещено о чем бы то ни было разговаривать с Иешуа или отвечать на какие‑либо его вопросы. По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона.Затем перед прокуратором предстал стройный, светлобородый красавец со сверкающими на груди львиными мордами, с орлиными перьями на гребне шлема, с золотыми бляшками на портупее меча, в зашнурованной до колен обуви на тройной подошве, в наброшенном на левое плечо багряном плаще. Это был командующий легионом легат. Его прокуратор спросил о том, где сейчас находится себастийская когорта. Легат сообщил, что себастийцы держат оцепление на площади перед гипподромом, где будет объявлен народу приговор над преступниками. Тогда прокуратор распорядился, чтобы легат выделил из римской когорты две кентурии. Одна из них, под командою Крысобоя, должна будет конвоировать преступников, повозки с приспособлениями для казни и палачей при отправлении на Лысую Гору, а при прибытии на нее войти в верхнее оцепление. Другая же должна быть сейчас же отправлена на Лысую Гору и начинать оцепление немедленно. Для этой же цели, то есть для охраны Горы, прокуратор попросил легата отправить вспомогательный кавалерийский полк – сирийскую алу. Когда легат покинул балкон, прокуратор приказал секретарю пригласить президента Синедриона, двух членов его и начальника храмовой стражи Ершалаима во дворец, но при этом добавил, что просит устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми он мог говорить с президентом раньше и наедине. Приказания прокуратора были исполнены быстро и точно, и солнце, с какой‑то необыкновенною яростью сжигавшее в эти дни Ершалаим, не успело еще приблизиться к своей наивысшей точке, когда на верхней террасе сада у двух мраморных белых львов, стороживших лестницу, встретились прокуратор и исполняющий обязанности президента Синедриона первосвященник иудейский Иосиф Каифа. В саду было тихо. Но, выйдя из‑под колоннады на заливаемую солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с висячими мостами, крепостями и – самое главное – с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши – храмом Ершалаимским, – острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики. Прокуратор понял, что там на площади уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы воды. Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но Каифа вежливо извинился и объяснил, что сделать этого не может. Пилат накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор. Разговор этот шел по‑гречески. Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га‑Ноцри и утвердил смертный приговор. Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар‑равван и, кроме того, этот Иешуа Га‑Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар‑равван и Га‑Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи. Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар‑раввана или Га‑Ноцри? Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил: – Синедрион просит отпустить Вар‑раввана.

Зимние праздники в России 封面

Зимние праздники в России

节日 / 文化 · 难度: 入门

Два года назад я впервые приехал в Россию зимой. В декабре на улице было очень холодно и часто шёл снег. Я смотрел в окно на красивые яркие фонари и много думал о подарках для своих близких друзей. В большом магазине я купил большую зелёную ёлку и много красивых стеклянных игрушек. Мой хороший друг Сергей помог мне принести эту ёлку домой. Мы поставили её в центре комнаты и начали украшать. На самую верхушку дерева мы положили яркую красную звезду. Потом мы вместе пошли на кухню готовить вкусный ужин. Сергей предложил сделать традиционный русский салат Оливье. Мы долго резали картофель, морковь и колбасу на маленькие аккуратные кубики. На кухне было очень уютно, тепло и пахло праздником. Вечером мы пили горячий крепкий чай с лимоном и ели сладкое печенье. Вдруг мы услышали громкие звуки на улице и быстро вышли на балкон. Это был красивый праздничный салют в честь наступающих зимних праздников. Люди внизу радостно кричали и поздравляли друг друга с наступающим годом. Я почувствовал себя частью большого и доброго праздника. Через неделю наступил Новый год. Мы открыли подарки и долго разговаривали обо всём на свете. Утром первого января город был очень тихим и белым от чистого снега. Я вышел на долгую прогулку в парк и увидел много детей на санках. Мне очень понравилась эта зимняя атмосфера в России. Теперь я всегда жду зиму, чтобы снова украсить ёлку и встретить своих друзей. Этот опыт сделал мою зиму особенной, тёплой и очень счастливой. Я люблю гулять по заснеженным улицам и смотреть, как город готовится к праздникам. В январе в России празднуют ещё один важный день. Это Рождество. Мой друг Сергей пригласил меня в гости к своим родителям за город. У них есть большой деревянный дом с настоящей печью. Мы ехали на машине по узкой дороге через густой лес. Вокруг было очень тихо, только снег скрипел под нашими ногами. В доме пахло дровами и горячими пирогами с капустой. Мама Сергея накрыла красивый стол с белой скатертью. Мы долго сидели вместе и говорили о жизни, о работе и о планах на будущее. Я узнал много новых слов и русских традиций.

《大师与玛格丽特》第二章(4) 封面

《大师与玛格丽特》第二章(4)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль. – Все о нем? – спросил Пилат у секретаря.– Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента.– Что еще там? – спросил Пилат и нахмурился. Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что‑либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились. Опять‑таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что‑то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда‑то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что‑то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества…» Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!», потом: «Погибли!..» И какая‑то совсем нелепая среди них о каком‑то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причем бессмертие почему‑то вызывало нестерпимую тоску. Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта. – Слушай, Га‑Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как‑то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, – ты когда‑либо говорил что‑нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или… не… говорил? – Пилат протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую‑то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту. – Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант. – Мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом отозвался Пилат, – приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти. Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой‑то намекающий взор. – Итак, – говорил он, – отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре? – Дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил… – Добрый человек? – спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах. – Очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арестант, – он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно… – Светильники зажег… – сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали. – Да, – немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал. – И что же ты сказал? – спросил Пилат, – или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне Пилата была уже безнадежность. – В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой‑либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.– Далее! – Далее ничего не было, – сказал арестант, – тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму. Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова. – На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! – сорванный и больной голос Пилата разросся. Прокуратор с ненавистью почему‑то глядел на секретаря и конвой.– И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! – тут Пилат вскричал: – Вывести конвой с балкона! – и, повернувшись к секретарю, добавил: – Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело. Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь. Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками. Первым заговорил арестант:– Я вижу, что совершается какая‑то беда из‑за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль. – Я думаю, – странно усмехнувшись, ответил прокуратор, – что есть еще кое‑кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, – прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, – тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда – все они добрые люди?– Да, – ответил арестант. – И настанет царство истины?– Настанет, игемон, – убежденно ответил Иешуа.– Оно никогда не настанет! – вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся.

前置词 от、из、с和по的区别 封面

前置词 от、из、с和по的区别

节日 / 文化 · 难度: 入门

(1)от. От+существительное, Родительный падеж: причина – внутреннее состояние человека, приводящее к непроизвольным действиям. От испуга ребёнок расплакался. От волнения он долго не мог начать своё выступление. Зубы стучали от холода. (2)из. Из+существительное, Родительный падеж: внутренняя причина, которая побуждает человека действовать определённым образом. Обычно используется с чертами характера человека и его чувствами по отношению к другим. Она пошла на такую жертву из любви к детям. Из упрямства он никогда не соглашался со мной. (3)с. С+существительное, Родительный падеж: синоним конструкции от+Родительный падеж, но более эмоциональна и употребляется в разговорной речи. С испугу у неё побелели губы. Он с досады махнул рукой и отвернулся. (4)по. По+существительное, Дательный падеж: причина является непреднамеренной, обычно употребляется с чертами характера. По ошибке я взяла чужой зонтик. По рассеянности он забыл кошелёк дома.

《大师与玛格丽特》第二章(2) 封面

《大师与玛格丽特》第二章(2)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым. Пилат заговорил по-гречески: – Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ? Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески: – Я, доб… – тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, – я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие. Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту. – Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, – говорил монотонно прокуратор, – а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди. – Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из‑за того, что он неверно записывает за мной. Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта. – Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, – произнес Пилат мягко и монотонно, – за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить. – Нет, нет, игемон, – весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, – ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал. – Кто такой? – брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой. – Левий Матвей, – охотно объяснил арестант, – он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, – тут арестант усмехнулся, – я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово… Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора. – …однако, послушав меня, он стал смягчаться, – продолжал Иешуа, – наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать… Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю: – О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу! Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата. – А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, – объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: – И с тех пор он стал моим спутником. Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой‑то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора. Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать. – Левий Матвей? – хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза. – Да, Левий Матвей, – донесся до него высокий, мучающий его голос. – А вот что ты все‑таки говорил про храм толпе на базаре? Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил: – Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее. – Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина? И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем‑то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!» И вновь он услышал голос: – Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем‑нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по‑видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет. Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова. Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца. Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло. Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова. – Ну вот, все и кончилось, – говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, – и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где‑нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, – арестант повернулся, прищурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое‑какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека. Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.

一棵开花的树 封面

一棵开花的树

节日 / 文化 · 难度: 入门

Как сделать, чтобы ты встретил меня в мой самый прекрасный момент. Ради этого я молилась Будде пятьсот лет. Я умоляла его соединить наши земные судьбы. Тогда Будда превратил меня в дерево. Я расту у дороги, по которой ты обязательно пройдёшь. Под солнцем осторожно расцветаю, покрываясь цветами. Каждый цветок — надежда моей прошлой жизни. Когда ты подойдёшь, пожалуйста, слушай внимательно. Дрожащие листья — это пыл моих ожиданий. А когда ты пройдёшь мимо, не заметив меня. За тобой на землю опадут лепестки. Мой друг, не думай, что это цветочные лепестки. Это моё увядающее сердце.

大师与玛格丽特第二章(1) 封面

大师与玛格丽特第二章(1)

节日 / 文化 · 难度: 高级

В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня? Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой. На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону. Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил: – Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали? – Да, прокуратор, – ответил секретарь. – Что же он? – Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, – объяснил секретарь. Прокуратор дернул щекой и сказал тихо: – Приведите обвиняемого. И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора. Тот помолчал, потом тихо спросил по‑арамейски: – Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм? Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть‑чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой. Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить: – Добрый человек! Поверь мне… Но прокуратор, по‑прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его: – Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, – и так же монотонно прибавил: – Кентуриона Крысобоя ко мне. Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором. Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце. Прокуратор обратился к кентуриону по‑латыни: – Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить. И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним. Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из‑за его роста, а те, кто видел его впервые, из‑за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы. Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане. Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет. Выведя арестованного из‑под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова: – Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя? Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло: – Я понял тебя. Не бей меня. Через минуту он вновь стоял перед прокуратором. Прозвучал тусклый больной голос: – Имя? – Мое? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева. Прокуратор сказал негромко: – Мое – мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое. – Иешуа, – поспешно ответил арестант. – Прозвище есть? – Га‑Ноцри. – Откуда ты родом? – Из города Гамалы, – ответил арестант, головой показывая, что там, где‑то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала. – Кто ты по крови? – Я точно не знаю, – живо ответил арестованный, – я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец… – Где ты живешь постоянно? – У меня нет постоянного жилища, – застенчиво ответил арестант, – я путешествую из города в город. – Это можно выразить короче, одним словом – бродяга, – сказал прокуратор и спросил: – Родные есть? – Нет никого. Я один в мире. – Знаешь ли грамоту? – Да. – Знаешь ли какой‑либо язык, кроме арамейского? – Знаю. Греческий.

苏州园林 封面

苏州园林

节日 / 文化 · 难度: 入门

В старинном китайском городе Сучжоу завершился ежегодный фестиваль садового искусства, который привлекает тысячи туристов со всех уголков страны. Знаменитые сучжоуские сады являются ярким образцом традиционного китайского ландшафтного дизайна. Их история насчитывает более тысячи лет. Мастера прошлого сочетали водоёмы, камни, редкие растения и изящные постройки, чтобы создать гармоничное пространство для отдыха и размышлений. В рамках фестиваля посетители могли не только осматривать известные сады, но и познакомиться с традиционными ремёслами. Мастера демонстрировали искусство вырезания узоров на бумаге, роспись вееров и изготовление шёлковых украшений. Многие гости попробовали своими руками сделать простые сувениры. Кроме того, на открытой сцене проходили представления местной оперы. Артисты в ярких костюмах исполняли фрагменты классических пьес. Зрители высоко оценили мелодичную музыку, плавные движения актёров и поэтичные тексты песен. Организаторы отмечают, что такие мероприятия помогают современным людям лучше понять духовное наследие предков. Традиционная культура не остаётся только на страницах книг, а живёт в повседневной жизни нового поколения.

大师与玛格丽特第一章(4) 封面

大师与玛格丽特第一章(4)

节日 / 文化 · 难度: 高级

Никогда не разговаривайте с неизвестными Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие‑то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец! Он не иностранец! – думал он, – он престранный субъект… Но позвольте, кто же он такой?» – Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, – вы какие предпочитаете? – А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились. – Какие предпочитаете? – повторил неизвестный. – Ну, «Нашу марку», – злобно ответил Бездомный. Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному: – «Наша марка». И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник. Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возьми! А?» Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался. «Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что…» Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец: – Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер. «Какая‑то нелепая постановка вопроса…» – помыслил Берлиоз и возразил: – Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич… – Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью. – Может быть, вы знаете, какой именно? – с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой‑то действительно нелепый разговор, – и скажете мне? – Охотно, – отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что‑то вроде: «Раз, два… Меркурий во втором доме… луна ушла… шесть – несчастье… вечер – семь…» – и громко и радостно объявил: – Вам отрежут голову! Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:– А кто именно? Враги? Интервенты? – Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка. – Гм… – промычал раздраженный шуточкой неизвестного Берлиоз, – ну, это, извините, маловероятно. – Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет? – Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать. – Нет, этого быть никак не может, – твердо возразил иностранец. – Это почему? – Потому, – ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, – что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится. Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание. – Простите, – после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, – при чем здесь подсолнечное масло… и какая Аннушка? – Подсолнечное масло здесь вот при чем, – вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, – вам не приходилось, гражданин, бывать когда‑нибудь в лечебнице для душевнобольных? – Иван!.. – тихо воскликнул Михаил Александрович. Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся. – Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, – где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич! – Откуда вы знаете, как меня зовут?– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта. – Я извиняюсь, – сказал он, и лицо его потемнело, – вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать. – О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный, – здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу. – Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, – он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет… – Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: «А ведь он прав!» – Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт, – он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое‑что. Ты слышишь, как он по‑русски говорит, – поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, – идем, задержим его, а то уйдет… И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке. Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую‑то книжечку в темно‑сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку. – Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, – веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов. Те сконфузились. «Черт, все слышал,» – подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово «профессор» и начальную букву фамилии – двойное «В». – Очень приятно, – тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман. Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью. – Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? – спросил Берлиоз. – Да, консультантом. – Вы – немец? – осведомился Бездомный. – Я‑то?.. – Переспросил профессор и вдруг задумался. – Да, пожалуй, немец… – сказал он. – Вы по‑русски здорово говорите, – заметил Бездомный. – О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, – ответил профессор. – А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз. – Я – специалист по черной магии. «На тебе!» – стукнуло в голове у Михаила Александровича.– И… и вас по этой специальности пригласили к нам? – заикнувшись спросил он. – Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил: – Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист. – А‑а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз. – Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история! И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал: – Имейте в виду, что Иисус существовал. – Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения. – А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор, – просто он существовал, и больше ничего. – Но требуется же какое‑нибудь доказательство… – начал Берлиоз. – И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему‑то пропал: – Все просто: в белом плаще…